Моего сына зовут Артём. Десять лет назад он женился на Алине, и с тех пор они ютятся с внучкой в однокомнатной хрущёвке на окраине Подольска. Семь лет назад Тёма купил участок в Подмосковье, мечтая о большом доме для всей семьи. Первые два года стройка не двигалась — не хватало средств. Потом, экономя на всём, они поставили забор, залили фундамент — и снова застопорились.

Год за годом сын копался в расчётах, покупал кирпичи по акциям, таскал стройматериалы в выходные. Через пять лет удалось кое-как возвести первый этаж. План был грандиозный — просторный двухэтажный особняк, где каждому найдётся место. Даже мне, по задумке Артёма, полагалась своя комната. Он всегда ставил семью выше всего.

Первый этаж подняли только потому, что Алина уговорила мужа поменять их двушку в Люберцах на дешёвую однушку, а разницу вложить в стройку. Теперь в этой клетушке им дышать нечем.

Когда они приезжали ко мне в гости, разговоры крутились только вокруг дома: где повесят люстру, как проведут канализацию, чем утеплят стены. О моём давлении или больных суставах никто не спрашивал. Я молча кивала, не желая гасить их пыл.

Но где-то внутри шевелился червячок сомнения: а не заглядываются ли они на мою трёшку в Чертанове? Однажды я не выдержала и спросила напрямую:

— Вы хотите, чтобы я продала квартиру?

В ответ они заулыбались и дружно затараторили, как здорово нам будет вместе в новом доме. Я смотрела на Алину и понимала: не выживу с ней под одной крышей. Она меня терпеть не могла, да и я давно устала притворяться радушной свекровью.

Но сердце ныло при виде усталых глаз сына. Слышала, как дрожит его голос, когда он говорит о доме. Как тут не помочь родной кровиночке?

Тогда я задала простой вопрос:

— А где я буду жить?

В их тесной однушке? Или в недостроенном доме без газа и водопровода?

Алина тут же выдала готовый ответ:

— У вас же есть домик в СНТ! Воздух, природа!

Да, есть. Двадцать пять квадратов под Клином, с печкой-буржуйкой и сортиром во дворе. Летом ещё куда ни шло — шашлыки, клумбы. Но зимой? Топить печь в -30, таскать воду из колонки, пробираться по сугробам в уличный туалет?

Я уже не та крепкая женщина, что ворочала мешки с картошкой. Колени хрустят, сердце пошаливает. Зимовать на даче — всё равно что подписать себе приговор.

Когда я попыталась возразить, невестка только фыркнула:

— В деревнях же как-то живут!

Живут. Там другой ритм, привычка, поколениями сложившийся уклад. А для меня — мука.

А потом случилось то, что перевернуло всё. Недавно я случайно подслушала, как Алина шепталась с матерью по телефону:

— Надо бы бабку к деду Василию пристроить, а квартиру продать. Там же миллион три сотки вытянут!

Дед Василий — мой сосед, вдовец. Мы изредка перекидывались парой слов, я носила ему борщ, если варила. Но жить вместе? Даже думать противно!

После этого у меня не осталось иллюзий. Никакой «дружной семьи» в новом доме не планировалось. Им нужны были деньги от продажи моей квартиры, а я — лишняя обуза.

Я сидела у окна, наблюдая, как первый снег ложится на подоконник, и думала: стоит ли помогать тем, кто видит в тебе только кошелёк? Сердце скребли кошки от мысли, что сын попал в кабалу к жадной невестке.

Конечно, я хочу, чтобы у Артёма был дом, чтобы внучка росла в достатке. Но я тоже имею право на жизнь. Всю жизнь копила на эту квартиру, платила ипотеку. Это моя крепость, моя последняя надежда.

Не хочу доживать век в промёрзшем дачном сарае, как бездомная кошка. Не хочу, чтобы обо мне вспоминали только когда нужны деньги.

И теперь, когда сын заводит разговор о продаже, я отвечаю твёрдо:

— Нет. Квартиру не отдам. Если хотите дом — стройте сами.

Пусть обижаются. Зато я буду спать спокойно, зная, что у меня есть свой угол и крыша над головой.