Жизнь на голос
— Вызывай доктора. Совсем прихватило его, — произнёс бригадир, и голос его резанул, будто скрип несмазанных колёс в мороз.
— Да ладно, нервы шалят. У кого не бывает, — отмахнулся напарник.
— Нервы? Он шофёр! Завтра пассажиров повезёт! А если сорвётся? Если в столб въедет?
Сидор сидел на холодном кафеле в углу диспетчерской маленькой станции на окраине рязанского городка. В трясущихся руках — помятый пластиковый стакан, вода из него капала на пол, будто отсчитывая секунды до чего-то неминуемого. Спор двух мужчин долетал до него обрывками, будто сквозь вату. Он смотрел на разводы на полу — то ли очертания облака, то ли чьё-то лицо, то ли просто пятно. Разницы не было. Всё стало серым.
Час назад он привёз автобус с ребятишками из похода. Всё прошло как всегда — чётко, без сучка, без задоринки. Сидор был надёжен, как старый «Москвич» — не ломался, не жаловался, просто делал своё дело. На него полагались, но не замечали. Он был частью вокзала, как треснувшее стекло в кассе или табличка «Не курить». Никогда не давал сбоев. Пока не разорвалось что-то внутри, будто перегретый котёл.
Зашёл домой — а там она. Жена. И рядом — чужой. В их кухне. На их стуле. С их чашкой в руке. Они не вскочили, не стали оправданий лепить, даже не изменились в лице. Просто замолчали, глядя на него, как на незнакомца, случайно заглянувшего не в ту дверь. Будто ждали, что он сам догадается. Без лишних слов. Без лжи. Без попыток смягчить удар.
Он догадался. До кома в горле, до гула в ушах, до ледяного камня в груди. Развернулся и ушёл. Дошёл до вокзала, открыл свой шкафчик, сбросил куртку, опустился на пол. Без крика, без сцен. Лишь тишина, плотная, как туман перед рассветом, и предательство, которое не кричит, а шепчет тебе в спину, куда бы ты ни пошёл.
— Сидор, ты как? — диспетчерша смотрела с беспокойством. — Утомился?
Он кивнул. Сказать правду было сложнее, чем просто сделать вид.
Врача он не принял. Просто сидел. Не потому, что знал, что делать дальше, а потому, что не знал, куда идти. Потом побрёл в сквер. Шёл без цели, без мыслей. Смотрел на трещины в плитке, на голубей, на прохожих, на свои сапоги. Шёл, пока не стемнело, пока часы не пробили полночь. Телефон молчал. Домой он не вернулся. Потому что дом — это не стены. Дом — это где тебя ждут.
Ночь провёл на вокзальной скамье. Диспетчерша оставила термос с чаем и конфету «Мишка на Севере». Он грел руки о металл и впервые за долгие годы позволил себе просто быть. Не думать. Не бежать.
На третий день уехал. Не домой, не на работу, а в соседний городок. Купил билет на первый попавшийся автобус. Смотрел в окно на мелькающие берёзы, покосившиеся заборы, чужие огороды. Без плана. Без цели. Просто ехал, будто дорога сама знает, куда его везти. Зашёл в парикмахерскую: «Под ноль. Чтобы не узнали». Купил в аптеке «Аевит» — зачем, и сам не понял. Потом очутился в библиотеке. Взял книгу. Впервые за сколько лет. Провёл пальцем по корешкам, будто искал не страницы, а чей-то забытый голос.
На перроне присел рядом со стариком в потрёпанном пальто. Тот читал «Аргументы и факты», у ног — старый саквояж, потёртый, как его лицо.
— Можно присесть? — спросил Сидор тихо.
— Место свободное, — буркнул старик, даже не взглянув.
Молчали минут двадцать. Сидор слушал, как скрипят двери, как перекликаются носильщики, как пахнет свежей выпечкой — кто-то ел пирожки за углом. Тишина была не мёртвой, а живой, наполненной шёпотом жизни вокруг. Потом заговорили. О погоде. О дорогах. О том, как быстро летят годы и как медленно тянется одиночество. Старик рассказал, что едет к сестре. Что пережил инфаркт. Что жена умерла, и теперь в квартире только телевизор бубнит, чтобы не сойти с ума от тишины. Дочь звонит раз в месяц — как по расписанию. Без «как дела», без тепла. Только «всё нормально», «занята». Как сводка новостей.
Сидор слушал. Кивал. По-настоящему. Потом заговорил сам. Без пафоса. Про работу. Про дом. Про то, как всё рухнуло в один момент, как надоело быть «как швейцарские часы». Как хочется порой, чтобы кто-то просто молча посидел рядом.
— Нам не лекаря нужно, — сказал старик, глядя куда-то вдаль. — Нам не с кем жить.
Сидор кивнул. И в этот момент в груди что-то дрогнуло, будто лёд начал таять.
С той поры он стал ездить. Каждые выходные — в новый город. Не убегал. Не искал. Просто был. Говорил. Молчал. Слушал. Пил чай с незнакомцами в придорожных кафе. Иногда ночевал в дешёвых гостиницах, иногда — в вагонах. Иногда возвращался поздно и не замечал, как тихо стало внутри.
Работу не бросил. По-прежнему возил людей. Но теперь — иначе. Замечал, кто прячет слёзы у окна, кто смеётся в телефон с пустым взглядом, кто медлит перед выходом, будто боится шагнуть в пустоту. Стал тем, кто не молчит. Кто подаёт руку старушке, подшучивает над пацаном: «Рюкзак не забыл?», кивает усталой женщине с ребёнком. Ничего особенного. Но с душой.
Через год случайно увидел её — ту, с их кухни, их прошлого. Она шла по улице, смеялась. Встретились глазами. Она замерла. Но в её взгляде не было ни стыда, ни боли — только лёгкое удивление, будто она смотрела на случайного прохожего. И он понял: они теперь чужие. Как будто та жизнь была сном, и каждый проснулся в своей реальности.
А он — живой.
Не исцелённый. Не нашедший себя. Но слышащий. И услышанный. И этого хватило.
Он больше не хотел возвращаться туда, где все ходят на цыпочках, где слова прячут, как краОн наконец понял, что счастье — это не громкие слова, а тихое «я здесь», которое кто-то готов услышать.
