Он так и не позвонил. Но она всё равно была.
С самого утра Даша выкрутила громкость на полную. Так, на всякий случай. Хотя где-то внутри уже знала — не позвонит. Не из-за того, что забыл. Не потому что не хотел. Просто не будет. Точно так же, как не приходят письма, которые ты не ждешь, но всё равно заглядываешь в почту. Как не возвращаются те, кто ушёл по-настоящему.
Но она всё равно оставила телефон на видном месте. Потому что надежда — упрямая дрянь. Даже когда сердце давно махнуло рукой, она всё ещё цепляется. Затихает, но не исчезает. Даша сделала лёгкую укладку — будто небрежно, но на самом деле тщательно. Надела синее пальто — то самое, в котором он когда-то сказал: «В тебе вся зима, будто снежинка в ладони». С тех пор надевала его редко. Только по особым дням. Хотя сегодня собиралась лишь в аптеку да в булочную.
Губы подвела алой помадой. Слишком ярко для пасмурного утра. Но ей было всё равно. Или, наоборот — как раз поэтому и не всё равно.
В аптеке было шумно. Кто-то ворчал, кто-то кашлял, кто-то ругал фармацевта за дорогие лекарства. Воздух густой — смесь микстур, ментола, мокрых курток и предчувствия холода. Даша взяла витамины. Те, что он когда-то советовал — «от усталости, ты же вечно выматываешься». Это было полтора года назад. Она подержала упаковку в руках, разглядывая срок годности. До следующего марта. Будто у них тоже есть своё «до».
В булочной всё осталось как прежде. Девушка за прилавком с пирсингом в брови и усталыми глазами. Запах свежей выпечки. И знакомая до боли булочка с брусникой — он называл её «вкусом бабушкиного детства». Тогда, смеясь, оставлял на губах крошки, и ей почему-то казалось, что это самое нежное, что она видела. Даша купила две. Одну съест дома, как всегда — с чаем, у окна. Вторую… просто оставит. Пусть лежит. Пусть напоминает, что когда-то было.
Дома её встретила тишина. Не уютная, а глухая. Такая, в которой слышно, как бьётся сердце. Воздух стоял, словно вода в закупоренной банке — тяжёлый, несвежий. Телефон лежал экраном вниз. Будто и он не хотел встречаться с её взглядом. Ни звонков, ни сообщений. Пусто. Будто день прошёл мимо неё. Или будто она сама стала чуть прозрачнее.
Она сняла пальто медленно, осторожно. Будто боялась нарушить хрупкое равновесие. Расстегнула пуговицы, повесила на крючок. Ботинки поставила ровно. Всё — по порядку. Как будто только в этом и был смысл. Включила радио. Там говорили о курсе рубля, потом о предстоящих заморозках, потом — о концерте в кремлёвском дворце. Звучало будто издалека. Глухо. Не для неё.
Чайник закипел. Она налила кипяток. Сделала глоток — обожглась. Но не отпрянула. Проглотила. Горячо. До самого сердца.
Даша подошла к окну, прижала ладони к холодному стеклу. На улице сыпался мелкий снег. Почти пыль. Снежинки ложились на плечи прохожих, таяли на рукавицах. Мужчина в тёмной куртке поправлял шарф девочке лет шести — аккуратно, уверенно. Рядом шла пожилая пара — держались за руки, будто время для них остановилось, и только седина напоминала, что годы идут. Люди шли. Смеялись. Торопились. Жили.
Мимо неё.
Мимо её окна, мимо её молчания. Как поезд, в который она опоздала. Или который её не ждал.
Он не позвонил.
Но она подмела пол. Позвонила маме — выслушала про давление, про соседку этажом ниже, про новый рецепт пирога. Полила фиалку — тщательно, проверяя каждый листок, словно и ему нужна была её забота. Записалась на прививку — ту, что откладывала с прошлого года. Проверила счёт в банке — ничего нового, но стало легче. Постирала бельё. Добавила кондиционер — просто потому, что пахло морем. Хотя море она никогда не любила.
А вечером зажгла свет во всех комнатах. Не от страха. Просто — чтобы было уютнее. Чтобы дом не казался пустым. Чтобы даже отражение в окне не выглядело одиноким.
И, глядя на себя в этом отражении — растрёпанные волосы, тёплый свитер, босые ноги в полосатых носках — она подумала:
«Он не позвонил. Но я всё ещё здесь. Я — есть.»
Не с упрёком. Не со слезами. Просто — как свеча, которую зажигают в тёмной комнате. Не для того, чтобы кто-то увидел. А чтобы самой стало чуть светлее.
