— Олечка, ты ещё жива в здравом уме? Может, с дивана встанешь наконец? Мы с Геннадием уже с ума сходим от этой затянувшейся безделицы! — Мария с сильным рывком приземлила поднос с завтраком на стол, проливая часть каши на скатерть.
Ольга не шелохнулась. Свернулась калачиком под пледом, погружённой в экран телефона, будто весь мир был для неё лишь голосом на заднем фоне. Волосы, спутанные и без явного ухода, отрастали до корней. Футболка, некогда яркая, теперь обвисала, как портрет в прахе.
— Я тебе роба или что? — Мария барабанила по столу пальцами, руки дрожали. — Посуда — куча у тебя, уборка — катастрофа, еда — только с моими рук. Скоро будешь мыть пол, пока я отдохну!
Ольга с трудом закрыла телефон, как будто возвращение к реальности заставляло её терять горизонт. Села, откашлялась, взяла ложку с неохотой. Кусалась сама себя за медлительность, которую не замечала.
— Ты о чём думаешь, Олечка? — Мария всё ещё стояла, голос трещал от напряжения, но в её взгляде проскаливал страх. — Три месяца — три. Это как эпидемия. Хватит ли у тебя сил подняться?
Ольга не отвечала. Жевала как машина, скорость поедания — ниже скорости тараканов.
Раньше она была иной. Студентка института с характером, работавшая официанткой в ресторане «Дружба» и в типографии «Мозаика». У неё всегда была цель, и она воплощала её: завертелось всё, будто сценарий жизни был написан лаконичный.
— У неё характер не размазня, а ладонь — как богатырь, — рассказывала Мария подругам в кружке. — Олечка затащит и лес, и реку, если надо.
Она затащила всё — но не туда.
Первый был Денис. Праздный, малограмотный, но гипно-поцелов. Ему не было семьи, не было работы официально. Он жил в арендуемой комнате, рос на обещаниях, которые окукливались словами вроде:
— Ты у меня — не просто девчонка. Ты у меня — любовь. Спасительница. Без тебя мне не выжить.
Ольга вытащила его из болота — а он её бросил в лужу.
Потом был Алексей. Умный, культурный, увлекался книгами. Но как видел женщину — прятался за случайностью. Сыметричные знаки, молчание на три дня, внезапные букеты. Она сама ушла — через полгода, измученная. Устала ждать лёгких ответов.
Потом — Максим.
— Ну наконец-то! — обрадовалась Мария. — Из таких, что кормить не позволят, а сами зарабатывают. Он же как мачеха — любит и на ковер кидать, и на руках носят.
Он был лоснящийся, уверенный, с машиной, которая, как сказала Мария, «стоит больше, чем у нас с ним квартира». Максим дарил кольца, брал на дачу «Белые ночи» у самого Ладожского озера. Ольга чувствовала себя Золушкой, убежавшей к принцу.
Свадьба прошла без шума. Всего пару дней до события — телефонный звонок, приглашение на роспись. Мария обида разбила вдребезги, но лапища сдерживала слёзы.
— Видимо, боится, что он от неё явится. Или на свою пятёрку хочет. Надо же, командировке удобно. Главное — чтоб ела много и не плакала.
Всё рухнуло так же внезапно. Через три месяца они начали спать в одной кровати, но с расстоянием. Через четыре — Максим стал пропадать. Через пять — переписка. Он не отступал, пожимал плечами:
— Ты стала другою. Я — нет. Ты теперь серьёзная, а мне нужны были лёгкие. Прости.
Ольга вернулась домой с чемоданом и мокрым лицом. Власти вроде как внутри отставили — крик, но остановила даже незаявленный крик.
— Я же говорила, что он не брат. Он тебя не любил, потому что ты — из простых. — Мария говорила это с боязнью, но без злости. — Он тебя не принял всерьёз.
Ольга замолчала. Пошёл дождик со слёз. Её отец, Геннадий, сидел за столом, протягивал бутерброды молча, руки в колбасе.
— Chew, Геннадий, — пробормотала Мария. — Я больше не могу так. Она молчит, спит, не работает. Хоть душу отниму.
Они сидели в тишине. Мария с улыбкой, как будто держала в себе огонь, но не дала ему прогореть. Геннадий тянул лопатки по столу:
— Надо к врачу. Может, у неё депрессия. Или приговор только не сказали.
Мария покачала головой. В её глазах всё ещё оставалось стекло от стычки с реальностью.
— Это называли раньше — «лень». Нужно перекрыть все каналы. Станет неудобно — схватится за жизнь. Или усядется окончательно. Нынче это — просто тяжело.
Ольга к утру не вылезла из-под пледа. Мария ворвалась в комнату, как рассвет, но не дала человеку встать. На второй день всё усиливалось. Каша оставалась на блюдце. Пыль копилась, как грех.
— Я пришла не ругаться, — начала Мария вечером. В голове у неё крутилась сволочь: «Перед нами — не Ольга, а призрак!» — Мы должны поговорить.
Ольга не отвечала. Лежала, как мышь под лужем.
— Я боюсь, Олечка, — в голосе Марии дрожало. — Боюсь, что ты стёрнешься. Не жить, не работать, не смеяться. Ты была… чем-то важным. Как будто ветер в окошке застучал.
— Мама, я не могу. Я не как раньше.
— Тогда мы больше не даём тебе денег. Ни на лёд, ни на интернет. Сама.
Ольга плечи слезали, но не плакала. Мария вышла тихо. Через неделю Ольга не лёглась, не ела, не молчала. Только на нём тряслись вещи. Геннадий приговаривал:
— Твёрже, Марии. Твёрже! Не отпускаем, как лодку в океан.
Они сняли ей квартиру. Холодильник, печка. Ключи передали без лишних слов, как три «тише воды».
Первые дни в квартире были ледяными. Тишина давила, как дурак. Холод — как забвение. Ольга сидела на кровати, тянула из холодильника остатки. Голод — как семя, рос.
Но через неделю она купила макароны. Через две — стала смотреть вакансии. Через три — пришла на работу, не смея набрать голос. И наконец — улыбнулась.
Когда надежда вернулась, Ольга появилась у Марии с молоком, яйцами. Глаза блестели. Видель — как будто внутрь зажглось пламя.
— Мам, — прошептала она. — Спасибо… Я начала жить.
— Ты всегда жила, дитя. Просто забыла.
