— Я устал. Устал от тебя, от семьи, от этой рутины. Хочу пожить один. Разобраться в себе, — сказал Игорь, не поднимая глаз. Голос звучал как ледяной нож. — Мне с тобой скучно. Давно не был сам по себе. Беру тайм-аут.
Эти слова ударили, будто снежным комом в грудь. Десять лет брака. Нам обоим по тридцать пять. А нашему Ванюшке — всего три. Шесть лет мы бились, чтобы он появился. Анализы, клиники, слезы, надежды. Помню, как он рыдал на коленях, увидев две полоски на тесте. А когда нас выписали из роддома, всю квартиру засыпали розами. А теперь — пауза…
Он молча собирал вещи, хватая только зимнее. То и дело заходил на кухню — хлопал стопку коньяка, будто алкоголь придавал ему решимости. Ваня тянулся к нему, лепетал что-то, но отец отстранялся, будто не замечал. Через полчаса дверь захлопнулась. Он ушел. Я осталась — с ребенком, с тишиной, с пустотой в этом доме.
Жили мы в бабушкиной квартире, хоть за жилье не надо было переживать. Но с финансами стало тяжело. Я ушла с работы, когда Ване был годик — Игорь настаивал.
— Мы так ждали этого ребенка, — говорил он. — Садики — не для него. Сиди с ним. Я вас обеспечу.
И обеспечивал. Без вопросов. Тогда мне казалось, что у нас идеальная семья: уют, забота, планы на будущее. А он, выходит, просто отсчитывал дни до «паузы».
— Да он нашел другую, сто процентов! — твердила моя подруга Наташка. — Устал, ага, как же. Беги подавай на алименты, пока не развелись. Как ты с ребенком на эти крохи проживешь?
Так я и сделала. Подала на алименты и бросилась искать работу. Повезло — на старом месте как раз освободилось место. Но Ваню не с кем было оставить: в садик без очереди не попасть.
Мама, еле сводящая концы с пенсией в десять тысяч, вздохнула:
— Приводи. Тяжело, конечно, с этим торнадо, но куда деваться. Только продукты приноси.
Я заняла у Наташки на еду и проезд. А Игорь… Не позвонил ни разу. Не спросил, как сын. Не поинтересовался, чем я плачу за квартиру. Его не было. Даже не физически — он просто вычеркнул нас.
А потом я его увидела. Сидел в кафе возле моего офиса. Рядом — яркая брюнетка, лет двадцати пяти. Они смеялись. Он держал ее за руку. Выглядел счастливым. Я достала телефон, сделала фото — для памяти. И пошла дальше. Без слез. Без сцен.
Постепенно жизнь наладилась. Дышать стало легче. В квартире — чистота. Ни носков по углам, ни грязных тарелок. Не надо было варить ненавистный мне борщ, который он обожал. Никто не ворчал из-за немытой кружки или не включал хоккей на полную громкость. И я вдруг поняла: мне без него лучше.
Я начала вспоминать себя. Оказалось, я терпеть не могу те духи, что он дарил каждый год. Что мне идут короткие волосы, а не эти бесконечные косы. Что я живу в джинсах и кроссовках, а не в платьях с рюшами, которые носили для него.
Я возвращала себя. По крупице. Через три месяца на работе дали повышение. Я перекрасила стены в любимый бирюзовый, сменила гардероб, а потом подала на развод.
С его ухода прошло восемь месяцев. Ни звонка, ни смс. А за два дня до суда он вдруг объявился. С цветами, с фруктами.
— Я все обдумал, — заявил он. — Возвращаюсь. Но… стены у тебя ужасного цвета. И стрижка… тебя старит.
— А я тоже кое-что решила, — ответила я. — Ты мне больше не нужен. Стены — мой вкус. И стрижка — тоже. Кстати, как зовут твою «помощницу по раздумьям»?
Я показала фото. Он побелел.
— Подаю на развод, — сказала я ровно. — Нам не по пути. В настоящих отношениях пауз не бывает.
Дверь закрылась. Навсегда. И я ни о чем не жалею. Потому что наконец-то вернулась к себе. И поняла: я себе очень даже нравлюсь.
