Порывы ветра то подгоняли сзади, помогая тянуть гружёные санки, то швыряли в лицо колючую снежную крупу. Казалось, нет конца этой заснеженной дороге, этому пронизывающему ветру и колючему снегу.
Впереди иногда угадывалась тёмная полоска леса — значит, где-то там деревня. Но затем новый шквал бил в грудь, заставляя зажмуриваться, опускать голову и задерживать дыхание. А когда снова открывала глаза — ничего, кроме серой снежной пелены. Лес исчезал, словно мираж.
Кате казалось, что она сбилась с пути. Дорогу можно было угадать разве что по небольшим сугробам по краям. Что, если она никогда не довезёт этот неподъёмный груз? Скоро стемнеет, и следы окончательно заметёт…
— Кать, иди помоги! — донёсся голос матери с кухни.
— Иду, — отозвалась Катя, заложив страницу тетрадкой и отложив учебник.
— Открой банку тушёнки, — сказала мать, пододвигая стеклянную банку под жестяной крышкой. Она делала всё одной рукой — вторая была в гипсе и висела на перекинутом через шею бинте.
— Макароны с тушёнкой? Люблю, — Катя взяла консервный нож. Крышка со звоном отскочила, и воздух наполнился пряным запахом мяса.
— Куда бы я без тебя делась, — вздохнула мать, забирая банку.
Эти слова согрели Катю. В последнее время мать редко её хвалила, а уж о ласке и говорить не приходилось. Тем временем мать попыталась зачерпнуть ложкой плотно утрамбованное мясо, но банка опасно накренилась.
— Дай я, — Катя перехватила ложку. — На сковороду?
— Да. — Мать отошла, и Катя выложила порцию тушёнки на раскалённую сковороду.
— Хватит, — остановила её мать, забирая ложку с оставшимися кусочками.
Катя с сожалением посмотрела на ложку. Так хотелось облизать её… Она сглотнула слюну.
— Иди, доделывай уроки. Я сама, — мама махнула рукой. — Отец скоро придёт, будем ужинать. Что-то задерживается… Ветер разошёлся. Конец марта, а метёт, будто январь.
Катя бросила последний взгляд на сковороду и направилась к своему уголку за шкафом, как вдруг услышала стук в дверь.
Мать замерла с ложкой в руке. Стук повторился.
— Ну чего стоишь? Опять набрался, даже дверь открыть не может. Иди, открой, — мать вздохнула и тревожно посмотрела на дочь.
— Лучше бы вообще не приходил, — проворчала Катя, направляясь к двери.
— Что ты сказала?! Про отца?! — крикнула мать ей вслед.
— Мало одной руки? И вторую сломает, — огрызнулась Катя и выскочила за дверь, увидев, как мать замахнулась ложкой.
Она отперла замок и приоткрыла дверь. Порыв ветра тут же распахнул её настежь, вырвав ручку из руки. Соседка тётя Глаша ахнула, едва увернувшись.
— Мать дома? — спросила она, придерживая платок.
— Дома, — ответила Катя, облегчённо выдохнув.
Соседка протиснулась внутрь. Катя с трудом захлопнула дверь, а ветер, будто назло, швырнул ей в лицо горсть снега. Вернувшись, она встретила тревожный взгляд матери.
— Кать, надо отца встречать. Тётя Глаша говорит, её сын звонил — видел его пьяным на дороге…
— Часа два назад, — перебила соседка. — Думаю, свалился где-то.
Катя и мать переглянулись.
— Может, кто подберёт? — слабо сказала Катя, хотя знала — в такую погоду никто не поедет.
— Одевайся, пойдём искать, — засуетилась мать.
— Куда тебе со сломанной рукой? Я сама, — Катя натянула куртку.
— Санки возьми, — посоветовала тётя Глаша. — Если что, позовёшь меня, помогу довезти. Ладно, мне ещё суп на плите.
— Кать, я всё-таки с тобой… — неуверенно сказала мать.
Катя ненавидела этот её покорный, испуганный взгляд.
— Сама справлюсь. Наверное, к Петровичу зашёл, — отрезала Катя, не глядя на мать.
Она натянула шапку, замотала шарф и, стиснув зубы, вышла на улицу.
Санки стояли в сенях — старые, тяжёлые. Раньше на них с братом катались с горки. Теперь отец возил на них дрова и баллоны.
Катя вздрогнула, услышав вой ветра. Выходить не хотелось, но она потянула санки за верёвку.
Она зашла к Петровичу — тот гнал самогон и спаивал мужиков. Но отца у него не было.
Пришлось идти дальше — туда, где отец работал, где автобус из города, где Катя училась. В хорошую погоду эти два километра проходились легко, но сейчас они казались бесконечными.
На полпути она увидела его. Лежал на боку, поджав ноги, припорошенный снегом, но ещё не замёрзший. От него разило перегаром.
— Вставай! — Катя толкнула его. — Замёрзнешь, слышишь?!
Он замычал, пытаясь подняться. Она усадила его, но когда попыталась завалить на санки, те уехали в сторону.
— Да помоги же! — крикнула она в отчаянии.
В конце концов он всё же свалился на санки. Тащить было невыносимо тяжело. Ветер сбивал с ног, верёвка впивалась в ладони даже через варежки.
Ненависть кипела внутри.
*Зачем я его тащу? Бросить здесь — и всё. Он же никогда не изменится. Однажды убьёт мать…*
Но тут из метели возникла мать — неуклюжая, в отцовской куртке с пустым рукавом.
— Кать! Нашла его? Молодец… Давай вместе.
У Кати не осталось сил спорить.
Они тянули санки, пробираясь сквозь снежную мглу. В какой-то момент Катя перестала что-либо чувствовать — только холод, усталость и желание скорее добраться домой.
Очнулась она через три дня. Мать сказала, что у неё была страшная температура — даже фельдшера вызывали. Ангина.
А отец… отделался обмороженными пальцами.
Позже Катя уехала в город, поступила в техникум. Мать звонила, говорила, что отец стал пить меньше — боится, что дочери нет рядом.
Но не бросилИ только теперь, глядя на спящую мать в своей городской квартире, Катя наконец поняла, что спасла его тогда не ради него — а ради неё, чтобы не отнять у неё последнюю слабую надежду.
