**Дневник Марины**

Я закрыла чемодан, поставила его в прихожей и, прежде чем уйти, решила проверить, не забыла ли чего. Обошла комнаты, окинула взглядом квартиру — свою, а вернее, уже не свою. Зашла на кухню, прислонилась к дверному косяку и вдруг ясно вспомнила тот вечер, когда Лёха впервые привел меня сюда, знакомить с матерью. Тогда внутри меня бушевала буря — страх, надежда, любовь к нему. Боялась не понравиться его маме, но ещё сильнее хотела, чтобы все сложилось.

И страх оказался напрасным. Александра Ивановна приняла меня как родную. После свадьбы она всегда поддерживала, даже когда у меня ничего не получалось. А поначалу не получалось вообще ничего. Я выросла в детдоме — не с рождения, нет. Родители были хирургами, погибли в аварии, когда мне было пять. Бабушка забрала меня, но через пять лет и её не стало. Квартиру родителей отобрали мошенники, а я осталась на улице.

И тогда появился Лёха. Помог с работой, снял комнату у соседки — Дарьи Никитичны. Потом ухаживал, а через три месяца мы поженились. Жили втроем — с Александрой Ивановной. Было хорошо.

Но год назад мама Лёхи умерла — рак. И с тех пор он словно подменился. Запил, пропадал ночами. А вчера я увидела, как он обнимал какую-то Верку. Хотела поговорить вечером, но он не пришел. А утром я собрала вещи.

Только собралась уходить — услышала мат в прихожей. Лёха еле стоял, рядом — та самая Верка, почти трезвая. Увидев меня, он рявкнул:

— Че уставилась? Собирай манатки и вали! Верка мне сына родит, не то что ты — пустоцвет.

В груди сжало так, что не дышать. Но я лишь тихо ответила:

— Уже ухожу.

Он что-то буркнул про «пять минут», а я взяла чемодан и вышла. За дверью услышала его пьяное:

— Пойдем, Верка, будем детей делать.

Слезы подступили, но я сжала зубы, вызвала такси.

— Куда едем? — спросил водитель.

Куда? Вспомнила Дарью Никитичну. Может, жива?

Приехала. Бабуля сидела у подъезда, увидела мои слезы, без слов повела внутрь. За чаем выложила все.

— Любишь его? — спросила.

— Люблю…

— Тогда борись.

Она отвела меня к Марфе Егоровне — старушке, что знала Лёху с детства. Та взяла мои руки, закрыла глаза, и комната потемнела. Через минуту она сказала:

— Муж твой под порчей. Вернись, найди подклад — засохшие травы с перьями. Не бери голыми руками.

Я вернулась. Лёха спал. Под матрасом, с его стороны, нашла этот «букетик». Завернула в его же носок, отнесла Марфе.

Наутро она дала два пузырька:

— Малиновый — три дня в еду по пять капель. Прозрачный — в ванну, пусть моется. И больше не вспоминай ему этот год.

Сделала, как велели. Уже через три дня Лёха стал прежним. Через неделю сам заговорил, просил прощения.

— Ничего не обещай, — сказала я. — Просто люби меня.

Прошел год. Сегодня меня выписывают из роддома. Двое — сын и дочь. Врачи говорили, что детей не будет, но вот они, наши счастье.

Теперь я знаю — ничто не сможет его разрушить.