СОФЬКА
То, что они жили в одном городе — старой, вечно моросящей Казани, — не делало боль легче. Софья не звонила, не писала, только изредка сухо отвечала на сообщения, которые Галина Ивановна отправляла с пунктуальностью бухгалтера — каждую вторую среду. Не чаще. Чтоб не выглядеть навязчивой.
Крохи новостей о внучке добирались до неё окольными путями: Софья провела лето на даче под Зеленодольском, Софья теперь занимается бальными танцами, у Софьи появился той-терьер. Всё это она узнавала не от девочки, а от её матери — нервной, ожесточённой после развода женщины, которая ненавидела бывшего мужа смачно, а его мать — с особым цинизмом.
«Здравствуй, Софьюшка! Сегодня в парке видела ворон — они каркали на кошку, а та их гоняла. Как твои дела? Люблю, скучаю. Бабуля».
«Норм».
Внучка переняла это равнодушие? Или мать специально привила ей этот холод? Неизвестно. Но вот уже два года единственной ниточкой между Галиной Ивановной и Софьей были эти нелепые СМС: односторонние попытки достучаться и жизнь в полупустой квартире, где единственные «живые» — фотографии. Сын после развода сбежал в Польшу и там, с облегчением, забыл и дочь, и мать.
«Софьюшка, купила тебе матрёшку. Она с секретом! Приезжай — покажу. Бабуля».
«Я уже большая».
Однажды Галина Ивановна услышала в трубке детский голос — сквозь разговор с матерью: «Не надо! Пусть не приходит!» Телефон выскользнул из рук. Комната поплыла. Она стояла, уставившись в трещину на потолке и облезлые обои.
«Дорогая, у меня теперь есть танцующий хомяк. Смешной, уши трясутся! Люблю. Бабуля».
«Не надо».
И вот в конце июля, возвращаясь с заседания через запущенный сквер, она встретила ёжика. Важного, с хитрой мордой (как ей почудилось), похожего на их нового завлаба. Только галстука не хватало. Он скрылся в кустах, а Галина Ивановна двинулась дальше — с мыслью, что внучка уже десять сообщений подряд оставила без ответа.
Но сегодня была та самая вторая среда. Она достала телефон.
«Софьюшка, представляешь, у меня теперь живёт ёжик! Назвала его… Семёнычем», — и глянула на экран, где шёл «Ирония судьбы».
— То ли Сеня, то ли Сёма, — пробормотала она с горькой ухмылкой.
«Семёныч умеет сердиться! Воображаешь? Целую. Бабуля».
И тут… пик! — телефон вибрировал. Наверное, спам… Но нет.
«А чо ещё он может?»
Она едко не уронила аппарат. Первым порывом было наделить Семёныча всеми талантами: от игры на балалайке до решения интегралов. Но передумала.
«Иголки топорщит, если сердится. Остальное завтра, ладно?»
Ответа не было, но в груди оттаяло. Ночью она проснулась в холодном поту: а вдруг это сон? Схватила телефон…
«А што он ещё умеит?»
Настоящее. Не сон!
«Софьюшка, сегодня он пытался смотреть телевизор. Уставился в экран, когда «Ералаш» шёл».
Тишина. Сердце сжалось. А вдруг мать Софьи высмеет это? «Старая дура» — именно так она её и назовёт. Галина Ивановна уже слышала этот голос.
Вж-ж-ж!
«А че он смотрел?»
««Республику ШКИД», там про детей. Читала?»
Долгое молчание. Потом:
«Нет. А Семёныч чо ест?»
С этого дня ёжик стал её смыслом. Он жил. Он учился. Он приносил газету. Он обожал сметану. Он философствовал. Он спорил с бабушкой, особенно насчёт туалета в углу. Но главное — он держал ниточку. Между ними.
Прошёл месяц. И вдруг звонок:
— Софья хочет приехать. На выходные.
Это был удар. Софья приедет — и узнает, что Семёныча нет. Поймёт, что бабушка врала. Что верить нельзя. И уйдёт. Навсегда.
В тот же день Галина Ивановна слегла. Давление, слабость, ком в горле. Но дело было не в сердце.
Вечером она налила стопку коньяка, выпила. Не для храбрости — для ясности.
Ёжика не было. Но он был нужен.
Она рванула в зоомагазин. «ЕЖИ — НА КОРМ!» Умоляла продавца: отдайте мне одного. На два дня. Любые деньги.
— Да вы рехнулись?! — только фыркнул тот.
Потом — птичий рынок. У бабки с золотым зубом и добрыми глазами купила ёжика. Тот был вялый, сонный. Сметану не ел, колбасу нюхал и отворачивался. Спал под диваном.
Утром она отнесла его в сквер и выпустила. Он сделал два шага… и замер.
Она заплакала. Громко, по-старушечьи. Слёзы вымывали всё: надежды, фантазии, ту самую ниточку.
Но вдруг… мысль. Подняла ёжика, понесла домой. Оживить? Нет. Похоронить? Тоже нет.
Просто — придумать финал.
Когда Софья приехала, бабушка открыла дверь со слезами:
— Софьюшка… Семёныча не стало.
Молния эмоций на лице девочки: недоверие, боль… и вдруг — объятия.
Они похоронили его в сквере. Сколотили крестик. Посадили ромашки.
А потом… потом два дня бабушка рассказывала всё: как Семёныч учился читать, как ворчал на новости, как любил «Республику ШКИД».
— Хорошая книга, бабуля. Теперь понимаю, почему он её смотрел.
Перед отъездом Софья обняла её крепко, как в шесть лет.
— Ты ещё приедешь, Софьюшка?
— Бабуля, ну что ты. Конечно!
И даже когда машина уезжала, Галина Ивановна улыбалась. Пусть Семёныч был выдумкой — но он вернул ей то, что казалось потерянным.
Она поправила крестик, смахнула слёзы и пошла в сквер. Где шелестели листья, где смеялись дети, и где, возможно, когда-нибудь появится кто-то новый.
Но Семёныч навсегда останется — самым мудрым из ежей.
